Так я же и плавала, вспомнила она, и еще сколько.
Шевельнула губами, опробовала голос.
Вышло хрипловато, но внятно: - А-а-а.
Ты чего, чего? - переполошился епископ.
Скажи, что дать-то? Или доктора позвать? И уж вскочил, готовый бежать за помощью.
Сядьте, владыко, - сказала ему Пелагия, осторожно ощупывая ноющие мышцы плеча.
Сядьте и слушайте.
И рассказала преосвященному обо всех событиях, начиная с самого "следственного опыта" и вплоть до страшных раскопок, от одного воспоминания о которых у нее задрожал голос и на глазах выступили слезы.
Митрофаний слушал, не перебивая, только в самых критических местах тихонько приговаривал "Господи Царю Небесный" или "Сыне Божий" и осенял себя крестным знамением.
Когда же монахиня закончила свою повесть, архиерей опустился на колени перед висевшей в углу иконой Спасителя и произнес недолгую, но прочувствованную благодарственную молитву.
После сел к кровати и сказал, часто моргая ресницами: - Прости ты меня, Пелагиюшка, Христа ради, что на такую страсть тебя послал.